ПО ЛЕНѢ.

Отрывокъ изъ цикла "По сибирскимъ дорогамъ и станкамъ".

«Сибирь» №20, 15 мая 1877

На Лене. Снимок Йохельсона
На Лене. Снимок Йохельсона

         Изъ Иркутска до Якутска ѣздятъ такимъ образомъ: изъ Иркутска до Качуга или Жигаловой, — расположенныхъ на берегу Лены, — горами, а отсюда по Ленѣ въ лодкахъ. Лена называется тамъ московскимъ трактомъ, число лошадей по подорожной соотвѣтствуетъ числу ямщиковъ, гребцовъ, а кормовой собственно ямщикъ. Если же плывутъ вверхъ по рѣкѣ, то впрягаютъ подъ лодку столько лошадей, сколько обозначено въ подорожной и даютъ лишняго ямщика верховаго (*). Такъ какъ берегъ Лены усѣянъ косами, то, чтобы выиграть время, — когда идутъ вверхъ, ихъ переплываютъ на гребяхъ; ямщикъ же съ лошадьми объѣзжаетъ ихъ.

(*) Таковы правила. Въ дѣйствительности сама необходимость заставляетъ брать больше и ямщиковъ, и лошадей.

По берегу Лены, этого новаго Днѣпра, попадаются лишь жалкія деревушки, съ жалкимъ населеніемъ; рѣдкій изъ здѣшнихъ жителей не побывалъ на пріискахъ; бродячій характеръ жизни — общая черта этого населенія, все оно состоитъ почти изъ „рабочихъ“, не привязанныхъ къ своему мѣсту, кочующихъ съ одного пріиска на другой, проживающихъ зимою все, что пріобрѣтено лѣтомъ, живущихъ на средства, доставляемыя съ „золотаго сибирскаго дна“.

Между крестьяниномъ и рабочимъ нѣтъ ничего общаго; первый привязанъ къ своей землѣ, къ своему крову, къ своей семьѣ; онъ грубъ, но въ немъ живутъ человѣческія чувства, — онъ религіозенъ и держится въ жизни извѣстныхъ правилъ нравственности; онъ живетъ съ природой и природа учитъ его, какъ жить съ ней: она отражается въ немъ; другое дѣло рабочій; онъ не имѣетъ никакихъ постоянныхъ занятій, онъ смотритъ съ пренебреженіемъ на трудъ крестьянина, онъ трудится не для того, что-бы увеличить свои средства, но для того, что-бы работая втеченіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ въ потѣ лица, имѣть возможность „пожить“ хотя нѣсколько дней, пожить „свободной“ жизнью, вкусить всѣ ея прелести и наслажденія... Онъ вовсе не привязанъ къ мѣсту, онъ бродитъ всю свою жизнь; проработавши лѣтніе мѣсяца на пріискѣ, идетъ онъ въ городъ, проживаетъ тамъ все, что пріобрѣлъ такимъ усиленнымъ трудомъ и снова является просить принять его на работу...

— Куда-жъ ты дѣвалъ свои деньги? спросите вы его.

— Прогулялъ.

— Вѣдь тебѣ бы ихъ года на два хватило?

— Хватило бы пожалуй и на три.

— Зачѣмъ же ты ихъ прогулялъ?

— На что намъ деньги копить? куда я съ ними?

И снова нанимается онъ на работу. Такъ вращается его годовая жизнь.

Этотъ „вольный“ народъ, любящій гульнуть во всю широту русской натуры, большею частью, состоитъ изъ ссыльныхъ, изъ поселенцевъ. Они смышленѣе крестьянъ и хотя расторгли всѣ узы, привязывающія человѣка къ обществу, хотя самыя дорогія для человѣка чувства не находятъ себѣ въ нихъ отголоска, но все-таки иногда и между ними попадаются люди замѣчательнаго характера, замѣчательной силы воли. Отважиться на какое нибудь отчаянное дѣло, переплыть рѣку, когда она бурлитъ, когда огромныя камни ворочаетъ она по своему руслу, выйти на медвѣдя, задающаго страхъ на всю окрестность, за чарку водки сработать въ нѣсколько часовъ нѣсколько ежедневныхъ уроковъ, — все то, что для крестьянина будетъ дѣломъ невозможнымъ, для нихъ — дѣло одной минуты размышленія...

— Ахъ, ты простофиля! скажетъ рабочій крестьянину. Послѣдній ничего на это не въ состояніи отвѣтить, развѣ почешетъ только свой затылокъ.

Ссыльный знаетъ, какъ общество смотритъ на него; знаетъ, что онъ самый послѣдній человѣкъ въ немъ, что оно презираетъ его, и онъ самъ начинаетъ презирать общество; онъ рветъ всѣ свои связи съ нимъ.

Есть два типа между этими людьми: одинъ — типъ жалкаго, забитаго человѣка, другой типъ отчаяннаго головорѣза, готоваго ради своей свободы поставить на карту свою жизнь.

Нѣтъ ничего ужаснѣе, какъ смотрѣть на этотъ вольный народъ, когда онъ, отработавшись на пріискахъ, возвращается — не домой, дома у него нѣтъ, — возвращается въ какую нибудь деревушку повеселиться, по случаю окончанія своихъ трудовъ. Нѣтъ у ссыльнаго ни жены, ни дѣтей: куда ему дѣться? съ кѣмъ ему развеселить свою душу? И вотъ идетъ онъ, обыкновенно, въ Витимъ; предается въ объятія какой нибудь лихой женки, также какъ и онъ расторгшей все узы съ обществомъ, также какъ и онъ презираемой всѣми. И гуляетъ эта веселая пара! сыплетъ деньги кругомъ, посѣщаетъ и карусель какого нибудь заѣзжаго нѣмца и кабакъ какого нибудь смѣтливаго жида... Вездѣ шумъ, пляски, гармоніи играютъ, флаги развѣваются. Вотъ, подумаете вы, какое веселье, какое раздолье! Жалкое веселье, веселье забитыхъ людей, тѣшащихъ себя чѣмъ ни попало, лишь бы проволочить свою отверженную жизнь... А между тѣмъ вѣдь и они жили когда-то здоровою жизнію. А можетъ быть могли бы и опять жить?

Вотъ такого-то народа много на берегахъ Лены.

Врядъ ли на какомъ трактѣ во всемъ мірѣ столько можно встрѣтить „безобразiя“, какъ на якутскомъ трактѣ, на разстоянiи между Иркутскомъ и Якутскомъ.

Пріѣхалъ я на одну станцію около Жигаловой и спрашиваю, есть ли лошади?

— А на чай писарю будетъ? спросилъ меня писарь.

— А сколько?

— Рубль серебромъ.

— Да развѣ лошадей нѣтъ?

— Лошади есть.

— Такъ зачѣмъ же я вамъ на чай буду давать?

— А—а... и онъ хотѣлъ уходить изъ комнаты.

— Такъ вы не дадите лошадей?

— Не дамъ.

— Я жалобу напишу.

— Ужъ вся книга измарана: здѣсь не московскій трактъ.

— Такъ сколько же времени мнѣ у васъ сидѣть?

— Черезъ шесть часовъ дамъ лошадей, если никто по казенной не проѣдетъ; у меня вонъ вяткинской довѣренный цѣлыя сутки высидѣлъ.

Очередной ямщикъ въ это время ужъ успѣлъ запрячь мнѣ лошадей: я увидѣлъ это въ окно.

— Да для меня ужъ лошади готовы.

— Выпречь велю.

Я не зналъ что дѣлать. Писарь вышелъ изъ комнаты, приказалъ ямщику выпречь лошадей, тотъ началъ выпрягать.

Что мнѣ дѣлать? давать на водку писарю мнѣ не хотѣлось; не хотѣлось давать именно этому писарю.

Я вышелъ и спросилъ того же ямщика.

— Есть у тебя вольныя лошади?

— Могу набрать: вотъ у Михайла бурка, да у меня гнѣдко, — на парѣ свезъ бы.

— Сколько возьмешь?

— Да два рублика на прогоны накиньте.

— А рубликъ?

— Безъ торгу, баринъ. У насъ не торгуются.

— Ну, запрягай.

Я уѣхалъ по неволѣ на вольныхъ.

Красива Лена съ своими живописными гористыми берегами; въ особенности интересно плыть по ней весною, когда ледъ только что пройдетъ, и цѣлыя кучи барокъ, паузковъ, лодокъ и плотовъ, давно ожидая прохода рѣки, снимутся изъ Качуга и поплывутъ внизъ по рѣкѣ, оглашая воздухъ веселыми криками и пѣснями рабочихъ. Она очень быстра и течетъ, описывая большіе зигзаги около горныхъ отроговъ; ширина ея и быстрина увеличиваются почти вдвое около Киренска, съ впаденіемъ въ въ нее горной рѣки Киренги; отсюда собственно она носитъ характеръ великой рѣки. Не много далѣе впадаетъ въ нее горный Витимъ, столь же богатый водой, какъ и Лена, но текущій въ узкомъ руслѣ, между крутыми горами, бурливый, сумрачный, настоящій представитель окружающей его тайги: выплываете вы изъ Витима на Лену, и чувствуете, какъ будто-бы вы изъ темницы вышли на чистый, вольный воздухъ... Лена любитъ раздолье, образуетъ длинные, широкіе острова, покрытые лѣсомъ; съ одного берега на другой открываются живописные ландшафты, то приклонится къ утесу, далеко выдвигающемуся изъ подъ открытаго горизонта и приковывающему ваше вниманіе по своему фантастическому очертанію, то совсѣмъ сольется съ широкимъ лугомъ, отдаляя отъ себя черныя горы, покрытыя густымъ лѣсомъ, то вбѣжитъ въ узкій проходъ крутыхъ скалъ, межъ отвѣсными утесами, и снова вырвавшись изъ нихъ на приволье, разстилается между лугами и отдаленными горами. Она любитъ раздолье...

Тунгусы, якуты — вотъ сибирскія инородцы на берегахъ Лены; въ верховьяхъ Лены можно встрѣтить еще братскихъ. Якуты начинаютъ попадаться уже около Якутска, тунгусы встрѣчаются почти по всей Ленѣ. Тунгусы, — это настоящіе хозяева сибирской тайги, народъ кочевой по преимуществу, живетъ въ юртахъ, иногда въ глубокой тайгѣ, добываетъ себѣ пищу охотой. Торговля его, какъ у всѣхъ дикарей, мѣновая: добудетъ въ лѣсу бѣлку, соболя, медвѣдя и несетъ ихъ шкуры въ село, рѣдко въ городъ, вымѣниваетъ ихъ тамъ на водку, на лакомства, на табакъ, на порохъ, на соль — къ которой недавно привыкъ, и снова маршъ въ лѣсъ. Онъ, какъ всякое лѣсное животное, чутокъ до нельзя, въ лѣсу, гдѣ бы онъ не находился, онъ не потеряетъ своего слѣда и, какъ хорошая гончая, также отлично умѣетъ слѣдить за звѣремъ.

Я плылъ однажды на пароходѣ по Ленѣ, вдругъ слышу выстрѣлъ: стоявшіе на берегу тунгусы отдавали честь нашему пароходу. Я бы не замѣтилъ ихъ, если бы мнѣ не указали: такъ мало отличался ихъ внѣшній видъ отъ окружающей природы. Мы остановились взять въ лѣсу дровъ. Двое тунгусовъ взошли на нашъ пароходъ, предлагая пойманную ими рыбу. Мы вымѣняли ее на табакъ. Я нарочно сдѣлалъ свистокъ въ то время, когда одинъ изъ нихъ стоялъ около котла. Онъ страшно испугался и принялся кланяться котлу, какъ Богу...

Отлично умѣютъ они плавать по рѣкѣ въ своихъ легкихъ берестянкахъ, съ которыми не можетъ соперничать ни одна, — даже самая легкая, — лодка. Тунгусы весьма полезны для русскихъ, какъ отличные проводники по таежнымъ дорогамъ. Теперь около пріисковъ они начинаютъ понемногу привыкать къ осѣдлости, начинаютъ селиться въ лѣсу, косятъ траву и доставляютъ ее, навьючивъ на оленей, на пріиски, занимаются также иногда доставкой товаровъ на пріиски. Стоитъ подумать о ихъ дальнѣйшей судьбѣ.

А. С—въ