Тихія струны.

 

Въ буйномъ сердцѣ безпокойныя

Загорѣлись думы знойныя.

И поютъ, и плачутъ струны

Вѣчно юны—

И въ тиши

Льется песнь моей души.

* * *

Въ ней озеръ зеркальность синяя,

Въ ней зима въ парчѣ изъ инея,

Въ ней суровые морозы

Губятъ розы,

И печаль

Одѣваетъ мракомъ даль.

 * * *

Въ ей мечтаній розы алыя

И надежды небывалыя

Въ нѣжныхъ звукахъ разцвѣтаютъ

И сіяютъ,

Какъ заря,

Въ яркомъ золотѣ горя.

* * *

Пойте, струны тихо-звонныя.

Лейтесь, трели многотонныя,

Пусть кошмаромъ сумракъ дышитъ!..

Васъ услышитъ

И пойметъ,

Кто мечтаетъ и поетъ.

РАЗДУМЬЕ.

Въ грозу.

(Памяти Бори И.) 

Въ лѣсу, гдѣ угрюмо иглистыя ели

Причудливо сѣти изъ вѣтокъ плели.

Гдѣ пни, въ полумракѣ теряясь, чернѣли,

И хвои сухія неясно желтѣли,—

Поднялся цвѣтокъ голубой изъ земли.

 

* * *

Онъ росъ... И деревья, внимая безмолвью,

Кивали съ улыбкой ему головой;

Ихъ вѣтви, склонившись къ его изголовью,

Отъ града и вихря хранили съ любовью...

И росъ онъ, любимый, подъ сѣнью лѣсной...

 

* * *

Былъ полдень... И черныя тучи дымились,

И молній зигзаги сверкали кругомъ;

Отъ вѣтра деревья вершинами бились,

И вопли, и стоны надъ лѣсомъ носились,

А въ небѣ гремѣлъ оглушительно громъ.

 

* * *

И только на утро гроза миновала,

Багрянцемъ зари разгорѣлся востокъ,

Угрюмая роща въ печали молчала...

А тамъ, гдѣ лазурная жизнь разцвѣтала.

 Надломленный бурей лежалъ стебелекъ.

Отчего? 

Отчего судьба мнѣ долю

Лучше этой не дала?

Отчего и свѣтъ и волю,

Радость, счастье отняла?-

Отчего челнокъ мой въ морѣ

Бьетъ сердитая волна?

Отчего здѣсь—на просторѣ—

Даль туманна и темна?

Отчего мой парусъ бѣдный

Буйный вѣтеръ растрепалъ,

И челнокъ съ игрой побѣдной

Мчитъ куда-то грозный валъ?

Пѣсня о лебедѣ. 

Прилетѣла вотъ и осень непогожая,

Сѣрой дымкою лазурь небесъ окутала;

Солнце красное запрятала за тучею,

За большою тучею дождливою.

Гдѣ ты, травушка-муравушка зеленая?

Гдѣ цвѣты мои, вы цвѣтики пунцовые?

Отцвѣли мои вы бѣдные, посохнули

Отъ осенняго дыханія холоднаго.

Мглой туманною одѣлся лѣсъ нахмуренный,

Закачалися отъ вѣтра сосны старыя,

Ели хмурыя, высокія, столѣтнія —

И грозятъ кому-то темными вершинами.

Грустно смотрятъ нивы обнаженныя,

Не шумятъ на нихъ колосья спѣлыя,

Лишь осока у озеръ качается

И въ водѣ неясно отражается.

Чу! послышалися крики лебединые...

Это вонъ подъ сумрачною тучею

Лебедей двѣ стаи къ югу тянутся

И съ полями жалобно прощаются.

Услыхалъ тѣ крики заунывные —

Пѣсни грустныя, далекія, прощальныя —

Бѣлый лебедь, что лежалъ подстрѣленный

Подъ кудрявою, желтѣвшею ракитою.

Вспомнилъ югъ онъ теплый и привѣтливый.

Небо южное глубокое и синее,

Зорьки утренней лучи и отраженія

Въ чистомъ зеркалѣ озерьевъ пламенѣющихъ;

Вспомнилъ онъ поля необозримыя,

Муравой зеленою одѣтыя,

Гребни горъ туманами покрытые

И лѣсовъ чащи непроходимыя.

Загорѣлося тутъ сердце лебединое,

Думой черною забилось безпокойное...

Онъ расправилъ свои крылья быстролетныя,

Кровью алою горячей орошеныя,

Потянулся вверхъ онъ къ небу сѣрому...

Но, взмахнувъ крыломъ своимъ подстрѣленнымъ,

Онъ упалъ безъ жизни, безъ движенія

На траву засохшую осеннюю...

Его стая въ небѣ не замѣтила

И неслась все дальше къ югу теплому,

Лишь сверкали крылья бѣлоснѣжныя

Подъ большою тучею дождливою.

ОСЕНЬ 

Засыпаетъ подъ плачъ и рыданье вѣтровъ

Молодая царица-природа,

И въ чащахъ пожелтѣвшихъ, угрюмыхь лѣсовъ

Гулко машетъ крыломъ непогода.

Пожелтѣвъ, опустѣли луга и поля,

Облетѣли и листья березы,

И съ тоской на челѣ ожидаетъ земля,

Что опять принесутся морозы,

Что покроетъ зима бѣлоснѣжнымъ ковромъ

Лугъ, поля и высокія горы,

А морозъ ледянымъ, серебристымъ жезломъ

Нарисуетъ на окнахъ узоры.

Верба.

(Изъ П. Грабовскаго) 

Ходитъ вѣтеръ, ходитъ буйный,

По полю гуляетъ;

Тонку вербу близь дороги

Гнетъ и нагибаетъ.

Низко гнется сиротина,

Нѣтъ у ней подпоры;

Всюду поле, точно море,

Не охватятъ взоры.

Солнце жжетъ ее бѣдняжку,

Дождикъ поливаетъ,

Буйный вѣтеръ воетъ-стонетъ,

Листья обрываетъ.

Низко гнется сиротина

Среди бѣла-свѣта;

Всюду поле, точно море,

Ковылемъ одѣто.

Кто-жъ печальную ту вербу

Въ полѣ, на просторѣ

Посадилъ тамъ у дороги

На бѣду и горе?

Низко гнется сиротина,

Нѣтъ для ней привѣта;

Всюду поле, точно море,

Море безъ отвѣта.

Такъ и ты, моя сиротка,

Будто верба въ полѣ,

Выростаешь безъ привѣта

Въ несчастливой долѣ.

Изъ пѣсенъ юности.

(Слова на мотивъ вальса) 

Въ мірѣ горя и слезъ,

Въ полѣ жизни моей

Не встрѣчалось мнѣ розъ—

Счастья жгучихъ лучей;

И, какъ въ морѣ челнокъ,

Гибнетъ, тонетъ средь скалъ,

Я страдалъ одинокъ —

Молча, гордо страдалъ.

Но явилася ты,—

И я счастье постигъ.

Заалѣли цвѣты...

Но увы, лишь на мигъ!

Сердце, умъ съ красотой

Я въ тебѣ отыскалъ

И въ тебѣ лишь одной

Свой нашелъ идеалъ.

Какъ любилъ я тебя

Всею силой души

И молился, любя,

Въ полуночной тиши.

Мнилось мнѣ, что печаль

Ужъ не встрѣчу я вновь—

Жизни сумрачной даль

Мнѣ освѣтитъ любовь.

И тебѣ посвятить

Свою жизнь я мечталъ...

И любить, и любить

Безконечно желалъ...

Но погибли мечты,

Точно въ бурю весной

Гибнутъ, вянутъ цвѣты

Подъ хрустальной росой.

Въ альбомъ. 

Спасибо за доброе слово,

За теплую ласку души.

Какъ сказку изъ дѣтства родного,

Ее не забуду въ тиши.

 

Лишь сердце забьется тоскою,

И силы не станетъ страдать —

Твой стихъ положу предъ собою,

И буду съ отрадой читать.

Зимняя мелодія.

ПОСВЯЩАЮ С. 

Небо сыплетъ бѣлый снѣгъ,

Тѣнь и мракъ вокругъ...

Зимнихъ дней унылый бѣгъ,

Сонъ холодный мертвыхъ рѣкъ,

Вѣтра звукъ,

Ставней стукъ...

Небо сыплетъ бѣлый снѣгъ...

 

* * *

Дни пройдутъ... Придетъ весна,
Закипитъ вокругъ

Жизнь сіяніемъ полна;

Но я знаю: мнѣ она

Тяжесть мукъ,

Милый другъ,

Принести съ собой должна.

 

* * *

Потускнѣютъ блески льдинъ—

Вдаль уѣдешь ты.

Буду я совсѣмъ одинъ,

Какъ цвѣтокъ среди равнинъ...

Мракъ мечты—

Пустоты

Ждетъ меня во мглѣ годинъ.

РАЗДУМЬЕ. 

Ночь царитъ надъ спящею землею;

Въ тишинѣ безмолвно я сижу;

Тѣнь и мракъ, и холодъ предо мною

И въ окно съ неясною тоскою

Въ даль полей я сумрачно гляжу. 

* * *

Нѣть, не жду я счастья яркихъ красокъ-

Лучъ погасъ въ темнѣющей дали

Тѣнь и грусть тяжелыя легли;

И въ огнѣ раздумья мрачныхъ ласокъ

Розы грезъ сгорѣли, отцвѣли.

Минувшее. 

Первыя встрѣчи,

Робкія рѣчи,

Дали ясны.

Яркія грезы,

Сладкія слезы

Счастья полны.

Въ блескѣ лучистомъ,
Яркомъ и чистомъ

Я утопалъ.

Мыслью къ желанной—
Зорькѣ румяной

Я улеталъ.

Милыя очи,

Бѣлыя ночи,

Чары весны.
Нѣжныя руки,

Стройные звуки,

Чудные сны.

Время мечтаній.

Жгучихъ желаній

Въ свѣтлую даль...
Все, что минуло.

Хоть обмануло,

Все-таки жаль.

Безсонныя ночи. 

Безмолвныя ночи, тяжелыя ночи,

Тоскливыя ночи безъ сладкаго сна.

Безсонною думой измучены очи;

Сквозь тусклыя окна сіяетъ луна.

* * *

Полночныя тѣни сгустились, нависли,

Туманнымъ узоромъ въ углахъ залегли;

Неясные стуки; безсвязныя мысли;

Внезапные трески замерзшей земли.

* * *

Неровныя стѣны печально-угрюмы:

Чуть слышные шумы, и шорохъ мышей,

И думы — тяжелыя, мрачныя думы,

Ужасныя думы безсонныхъ ночей.

Дорогой оптимисткѣ. 

Сколько чудныхъ пѣсенъ, сколько яркихъ красокъ

Въ этой гордой, смѣлой, радостной груди,

А кругомъ такъ много грубыхъ, пошлыхъ масокъ

И недостижимыхъ цѣлей впереди.

* * *

Я боюсь, что скоро подъ дыханьемъ прозы

Пѣсни пріумолкнутъ, краски отцвѣтутъ,

И обманутъ сердце сладостныя грезы,

И толпою думы черныя придутъ.

Бѣлая ночь.

К. С. И. 

Чудная, бѣлая ночь

Снова нисходитъ съ небесъ.

Дремой объяты поля,

Горы, долины и лѣсъ.

Птички заснули въ поляхъ,

Вѣтеръ въ ущельяхъ молчитъ,

Лучъ одинокой зари,

Тихо мерцая, горитъ.

Свѣтло и чудно кругомъ,

Всюду царитъ тишина;

Въ рѣки съ улыбкой глядитъ

Чистыхъ небесъ вышина.

Славная, чудная ночь!

Сколько поэзіи въ ней?

Сладкую тихую грусть

Чувствуетъ сердце сильнѣй.

Сколько волшебныхъ надеждъ

Въ эту рождается ночь.

Время сердечной тоски

Я бы хотѣлъ превозмочь.

Какъ бы хотѣлось забыть

Мнѣ и тоску, и печаль —

И унестись далеко

Въ эту лазурную даль.

Тишина.

Посвящаю Л. В. 

Тишина на улицѣ пустой.

Воздухъ чистъ. Природа отдыхаетъ,

И луна въ лазури голубой

Серебромъ по бархату сіяетъ.

Пронеслось и лѣто, какъ весна,

Подаривъ улыбку на прощанье,

И кругомъ святая тишина -

Тишина, глубокое молчанье.

 

Хорошо на небѣ голубомъ—

Много звѣздъ алмазами сіяютъ,

Съ высоты въ безмолвіи ночномъ

Свой привѣтъ на землю посылаютъ.

Эта ночь прекрасна и ясна.

Спитъ въ душѣ безмолвное рыданье,

И кругомъ святая тишина—

Тишина, глубокое молчанье.

 

Тишина! Не слышно ни души;

Отъ тоски здѣсь сердце отдыхаетъ,

Хорошо теперь въ лѣсной глуши,

Желтый листъ беззвучно отпадаетъ;

Межъ вѣтвей горитъ свѣтлѣй луна,

Льетъ свое алмазное сіянье,

А кругомъ святая тишина—

Тишина, глубокое молчанье.

 

Спи, тоска моей души больной,

Дай забыть, что завтра день настанетъ;—

Все пойдетъ обычной чередой,

Тишина безмолвная обманетъ.

Снова даль туманна и темна,

Береговъ неясны очертанья...

Спи-жъ, пока святая тишина,

Спи-жъ, пока глубокое молчанье!

ЗВѢЗДЫ. 

Звѣзды алмазныя, звѣзды далекія,

О, не сіяйте въ дали голубой,

О, не будите порывы высокіе

И не терзайте мнѣ сердце тоской.

Лучше закройтесь туманными тучами,—

Легче бы было мнѣ васъ невидать,—

Чѣмъ волновать себя думами жгучими,

Чѣмъ такъ безплодно томиться—страдать.

Въ даль убѣгаютъ дороги тернистыя;

Тучи сгустились, туманы легли...

Звѣзды алмазныя, яркія, чистыя,

Васъ незатмили туманы земли.

НА ТЕРНИСТОМЪ ПУТИ.

PER ASPERA AD ASTRA. 

Грустно осыпаются астры бѣлоснѣжныя

И листочки нѣжные

По вѣтру летятъ.

Грозно понахмурились брови тучъ свинцовыя,

Вздохи вѣтра новые

Душу леденятъ.

Въ сердцѣ пріютилася дума злая, черная,

Какъ змѣя узорная,

Разрываетъ грудь,

Жалитъ, подколодная, бьется, извивается

И прервать старается

Мой тернистый путь.

Но не страшны ужасы... Пусть они съ туманами

Вьются надъ полянами

И висятъ вездѣ.

Я пройду по терніямъ... Я пройду къ единственной

Яркой и таинственной

Золотой звѣздѣ.

Горный цвѣтокъ.

Посвящаю М.С. 

Ранней весной на вершинѣ горы бѣлоснѣжной

Выросъ, поднялся невѣдомый горный цвѣтокъ,—

Къ свѣту и солнцу онъ поднялъ свой хрупкій и нѣжный,

Блѣдно-зеленый, еще не окрѣпшій, простой стебелекъ.

* * *

Вьюга рыдала, какъ звѣрь, завывали мятели,

Зная, что скоро весна принесется царица,

И на прощанье сердитые вихри хотѣли

Оргіей ярости страшной своей насладиться.

* * *

Кто-то вдохнулъ въ мое сердце святую надежду,

Что не погибнетъ цвѣтокъ молодой на вершинѣ

И, разорвавъ серебристаго снѣга одежду,

Онъ вознесется къ горящему солнцу въ лазурной пустынѣ.

РОДИНѢ. 

Тебѣ, суровая,

Но сердцу милая,

Природа дикая

Родной глуши,

 

Несу съ любовію

Цвѣты весенніе—

Мечты завѣтныя

Моей души,

 

Онѣ навѣяны

Твоими вьюгами,
Вѣтрами буйными

Твоей зимы

 

И ярко свѣтятъ мнѣ
Онѣ зарницами

Среди безмолвія

Полночной тьмы.

Лѣтнею ночью.

ПОСВЯЩАЮ ЭЛЬЗѢ. 

Помнишь, другъ мой, ту ночь, когда гасла вдали

Золотая зоря между гребнями горъ;

И, спустившись съ небесъ, тѣни ночи легли,

И одѣли полей необъятный просторъ?

Помнишь ночь ту, когда мы съ тобою вдвоемъ

Шли дорогой, обвитой туманомъ и мглой.

Было тихо, безмолвно и чутко кругомъ

И горѣла звѣзда въ высотѣ голубой?..

* * *

Не забудь ту звѣзду — она думы твои,

Она грезы твои услыхала,

И лучей огневыхъ золотыя струи

Къ тебѣ съ лаской на землю бросала.

Сколько свѣжести было въ наивныхъ мечтахъ,

Сколько солнца и яркаго свѣта?...

Не забудь, дорогая, о чудныхъ часахъ

Тихой ночи далекаго лѣта!

Весна.

К. С. И. 

Я люблю этотъ бѣлый безбрежный просторъ,

Я люблю эту степь снѣговую,

Эту цѣпь бѣлымъ снѣгомъ окутанныхъ горъ,

Эту милую даль голубую,

Эти бѣлые клочья разорванныхъ тучъ,

Что несутся на сѣверъ холодный,

Этотъ теплый, ласкающій солнечный лучъ.

Этотъ вѣтеръ сухой и свободный.

И мнѣ чудится: будто въ туманной дали,

Тамъ, на югѣ, гдѣ горы бѣлѣютъ,

Гдѣ сгущенныя краски на небѣ легли,

Тамъ давно ужъ лѣса зеленѣютъ

Тамъ отъ зимняго сна пробудилась земля

И подъ лаской весеннею млѣетъ,

И цвѣтами пестрѣютъ луга и поля,

Южный вѣтеръ прохладою вѣетъ

И лазурью небѣсъ тамъ сіяетъ весна,

Какъ невѣста, въ цвѣты разодѣта...

Скоро, скоро и къ намъ принесется она

И обрадуетъ сердце поэта.

Въ Мартѣ. 

Послѣднія угрозы

Злой матушки-зимы,—

На лицахъ рдѣютъ розы,

Въ рѣсницахъ иней, слезы.

На тройкѣ ѣдемъ мы,

* * *

Пыль снѣжная клубится,

Сводъ неба голубой,

И быстро, точно птица,

Лихая тройка мчится

Дорогой столбовой.

* * *

Лицу отъ вѣтра больно;

На сердцѣ такъ легко,

Такъ дышется привольно—

И чувствуешь невольно,

Что думы далеко.

РОДНАЯ КАРТИНКА. 

Во мглѣ ненастной
Сгораетъ солнце.

Ныряетъ солнце
Сквозь облака;

Луною красной

Глядитъ въ оконце;

Какъ блескъ червонца,
Горитъ рѣка.

* * *

Въ неясной дымкѣ

Блуждаютъ взоры;

Одѣты горы

Въ густой туманъ,

И спятъ заимки

Въ полдневномъ зноѣ;

Стоитъ въ покоѣ

Чучуръ-Муранъ.

* * *

Въ дыму пожара
Тайга томится,

И дымъ клубится,

Струясь во мглѣ...

Въ объятьяхъ жара
Неслышенъ голосъ,

И никнетъ колосъ

Къ сухой землѣ.

Тайна Жизни. 

Надъ заснувшею землею

Ночь нависла съ тишиною.

Гдѣ-то грустно воютъ звѣри...

Мы стоимъ у черной двери,

Затаивши мысль одну...

Мы пытаемъ тишину,

Затаивши мысль одну.

* * *

„О, не скрой, что за дверями,

Свѣтъ ли яркими лучами

Тамъ горитъ въ красѣ зеркальной,

Или тьма и мракъ печальный,

Или вовсе пустота?...“

И гнететъ насъ дума та—

„Или вовсе пустота."

* * *

Тотъ счастливъ, кто въ тайну міра,

Тайну свѣта, мглы, эфира

Смотритъ жадными глазами

И надъ толстыми томами

Правды, свѣта и наукъ

Понялъ жизни странный звукъ...

Правды, свѣта и наукъ.

ОХОТСКУ. 

О, край мой родимый, надъ моремъ бушующимъ

Стоишь ты, нахмуренный, одѣтый туманами;

Дождливыя тучи плывутъ караванами

И грустно, и сумрачно подъ небомъ тоскующимъ.

Холодныя скалы чудесными замками

Тѣснятся у берега, подъ темною тучею,

И море раздвинулось безбрежными рамками

И дышитъ, и стелится равниной кипучею.

 * * *

Корявый кедровникъ кустами несмѣлыми,

Къ землѣ припадая, ползетъ-извивается;

Вверху буревѣстниковъ крикъ разливается

И носятся чайки намеками бѣлыми.

И тихо звучить моя пѣсня печальная

Въ груди наболѣвшей, истерзанной думою,

Гдѣ чуткое сердце, какъ море зеркальное,

Въ себѣ отразило природу угрюмую.

Пѣсни. 

Пѣсни буйныя—

Неспокойныя,

Васъ навѣяли

Грезы знойныя.

 

Васъ шептали мнѣ

Въ ночи бѣлыя

Степи грустныя,

Пожелтѣлыя.

 

Васъ напѣли мнѣ

Вѣтры шумные

Въ дни осенніе,

Многодумные.

 

Васъ сложили мнѣ:

Блески инея,

Зори алыя,

Дали синія.

Вечеромъ. 

День сгоралъ въ алыхъ розахъ пурпурной зари,

День сгоралъ въ ярко-огненныхъ краскахъ;

Жарко рдѣли рубины, кораллъ, янтари

Въ предзакатныхъ сверкающихъ ласкахъ.

* * *

Заклубился туманъ надъ заснувшей рѣкой,
Золотистою пылью сверкая;

Загорѣлися тучи въ дали голубой,

Перламутровымъ блескомъ играя.

Подъ дыханіемъ весны. 

Въ діадемѣ зарницъ, въ ожерельи огней

Прилетѣла царица весна;

Изъ сверкающихъ складокъ одежды своей
Серебристыя краски алмазныхъ лучей

Щедро сыплетъ на землю она.

* * *

Подъ дыханьемъ ея изумрудный коверъ

Постелился на желтыхъ поляхъ;

На вершинахъ высокихъ, синѣющихъ горъ

Засквозилъ, потемнѣлъ бѣлоснѣжный уборъ

И разстаялъ покровъ на рѣкахъ. 

Во тьмѣ.

Посвящаю С. 

Это — не звѣзды... Это — брилльянты.
Тихія слезы задумчивыхъ глазъ.

Это — не тучи, это гирлянды

Брошены кѣмъ-то на синій атласъ

 

Другъ одинокій! Тяжесть печали,

Тяжесть страданій давятъ мнѣ грудь.

Въ дымкѣ холодной скрылися дали;

Тьмою пугаетъ невѣдомый путь.

 

Мрачная осень желтою маской

Съ тихою лаской гуляетъ въ саду,

Сердце тревожитъ вдумчивой сказкой;
Шепчутъ деревья въ осеннемъ бреду.

 

Съ ропотомъ тихимъ плачутъ аллеи;
Желтыя листья шуршатъ на землѣ.

Мракъ безпросвѣтный. Черныя змѣи,—
Змѣи сомнѣній таятся во мглѣ...

 

Въ кольцахъ безумья ужасъ жестокій;
Здѣсь разцвѣтаютъ кошмара цвѣты...

Какъ я страдаю, другъ одинокій.

Другъ мой далекій, услышишь ли ты?

Въ сумеркахъ. 

Тихія сумерки... Тѣни...

Блѣдныя краски заката...

Тучекъ узорныхъ ступени

Будто бы въ дѣтствѣ когда-то...
Пѣла она, и бѣжали

Тихія думы гурьбою;

Грезили темныя дали,

Грезили сказкой ночною.

Пѣсни родной переливы

Смутныя чувства будили,

Рѣчки затихшей извивы

Тѣни ночныя покрыли;

Рѣзче сгущалися тѣни,

Гасли намеки заката...

Тучекъ узорныхъ ступени

Въ даль уносились куда-то.

Предъ разсвѣтомъ. 

Всe тучи да тучи...

Нѣтъ свѣта кругомъ,

Лишь сумракъ могучій

На небѣ ночномъ.

Ночь черная, злая

Плыветъ по землѣ;

Луна золотая

Погасла во мглѣ.

Но мнится — за тучей,

Надъ зеркаломъ водъ

Красою могучей

Сіяетъ восходъ.

За мглою туманной.

Блестя и горя,

Улыбкой румяной

Зажглася заря.

Пусть это былъ обманъ, пусть то была ошибка,

Пусть это былъ все бредъ болѣзненной души,

Вѣдь онъ тебя любилъ, и свѣтлая улыбка

Горѣла факеломъ въ полуночной тиши,

 

Вѣдь были времена, когда во мглѣ молчанья

Съ устами жаркими сливалися уста —

Зачѣмъ ты говоришь, что жизнь — одно страданье,

Что даль твоей души безмолвна и темна?

 

Любовь—безсмертная. Она не умираетъ.

Она — цвѣтокъ весны, разцвѣтшій на зарѣ

И если же во тьмѣ она и угасаетъ,

То только для того, чтобъ вспыхнуть на зарѣ.

 

Зачѣмъ теперь жалѣть, что съ яркою весною

Угасли нѣжныя, волшебныя мечты—

Придетъ опять весна и принесетъ съ собою,

И подаритъ тебе пурпурные цвѣты.

ВЪ БЛЕСКѢ УТРА.

Уmpo.

к. с. и.  

Какъ кровь на небѣ лучъ Авроры

Сіяя, освѣщаетъ горы,

Едва дремавшія вдали;

Ночная тѣнь бѣжитъ съ земли

И ждетъ природа изъ-за горъ

Явленья солнца на просторъ.

Музѣ. 

Скозь туманъ святой повязки, въ плескѣ тихомъ чудной сказки

И подъ шопотъ теплой ласки предо мной явилась ты;

Предо мной явилась ты въ блескѣ юной красоты,

Въ бѣлыхъ розахъ чистоты, въ нѣжной дымкѣ яркой краски.

* * *

Въ мірѣ бликовъ, въ мірѣ тѣней, въ мірѣ призрачныхъ растеній

Въ чарахъ сладкихъ сновидѣній разцвѣли мои мечты;

Разцвѣли мои мечты, точно снѣжные цвѣты

Средь туманной пустоты, въ звукахъ сказочныхъ моленій.

* * *

И горятъ мечтаній розы. Не погасятъ ихъ морозы;

Не умрутъ святыя грезы въ тинѣ будничныхъ заботъ.

Въ тинѣ будничныхъ заботъ ясный счастья мигъ придетъ.

Блескъ и краски разольетъ и осушитъ грусти слезы...

Пусть горятъ мечтаній розы!

У моря. 

„Я сорву съ вершины черной

Снѣга бѣлаго чалму

И, смѣшавъ съ волной узорной,
Унесу ее во тьму.

Пусть, сверкая бѣлизною,

Какъ алмазъ горитъ она—

Мнѣ, лишь мнѣ она судьбою
Безвозвратно суждена.

Я сорву ее съ вершины,—

Ей не мѣсто тамъ лежать,—

И во мглѣ морской пучины

Будеть мнѣ она сіять"

Такъ мечталъ прибой у моря,
Разбиваясь объ утесъ,

И, рыданьямъ бури вторя,

Онъ все больше - больше росъ.
Но его завѣтнымъ думамъ

Буйный вѣтеръ помѣшалъ

И въ безмолвіи угрюмомъ

Легъ прибой у хмурыхъ скалъ.

Звѣздамъ. 

Надъ полями мертвыми, надъ пустыней снѣжною

Полосой безбрежною

Тѣнь и мракъ легли.

Грустно подъ туманами сосны, ели бѣлыя,

Точно посѣдѣлыя,

Смотрятъ издали.

Небеса безстрастныя надъ земной пустынею

Пеленою синею

Звѣздами горятъ

И огни далекіе, и огни лучистые—

Звѣзды золотистыя
Сердце леденятъ.

Что вы тамъ сіяете, гордыя, безгласныя,

Чуждыя, безстрастныя,

Тьмѣ ночной внемля?....

Вѣдь подъ вами, чистыя, сумрачными тучами

Дымными, могучими

Скована земля;

Вѣдь подъ вами царствуютъ горе и страданія,

Слышатся рыданія,

Надрывая грудь;

Вѣдь подъ вами ужасы, какъ туманы мглистые,

Какъ чащи тернистыя,

Преграждаютъ путь;

Вѣдь подъ вами, яркими, свѣтлыми и гордыми

Мрачными аккордами.

Чуждыми любви

Крики, стоны носятся — братья бьются съ братьями

Съ воплями проклятьями,

Плавая въ крови...

Звѣзды, звѣзды яркія, что вы тамъ сіяете?

Развѣ вы не знаете?

Развѣ вамъ не жаль?

Вы царите, тихія, въ пропасти молчанія.

Чужды вамъ страданія,

Чужда вамъ печаль.

Ночь. 

Зари поблѣднѣвшей горячія ласки

Стихаютъ печально на небѣ ночномъ.

И ночь погасила пурпурныя краски,

Волшебныя сказки набросивъ кругомъ.

* * *

Идетъ она — ночь, и въ одеждѣ атласной

Зажглись милліоны алмазныхъ огней

И сонъ, затуманенный дымкой неясной,

Съ улыбкой прекрасной несется за ней.

* * *

Пришла и туманомъ окутала боры,

И тѣнью повисла на вѣтвяхъ березъ,

И мглою одѣла заснувшія горы,

Набросивъ узоры сверкающихъ грезъ.

На Осенней пристани.

Посвящаю Эльзѣ.

 

Дымилися тучи...

На небѣ свинцовыя тучи дымились

И вѣтра сердитаго силой могучей

Все тучи и тучи съ востока на югъ проносились.

Сгущалися тѣни... Дымилися тучи,

На небѣ свинцовыя тучи дымились...

 

Стоялъ я съ тобою,

Стоялъ и сжималъ трепетавшія руки

И сердце терзалось гнетущей тоскою.

Предчувствіемъ близкой и горькой разлуки...

Въ безмолвіи грустномъ стоялъ я съ тобою,

Стоялъ и сжималъ трепетавшія руки...

 

Шепталась осока,

У берега тихо осока шепталась;

Я думалъ, что ты уѣзжаешь далеко;

Отъ сдержанныхъ слезъ моя грудь разрывалась.

Катилися волны... Шепталась осока,

У берега тихо осока шепталась.

Сказки заката. 

Гаснетъ солнце... Свѣтъ и тѣни...

Море алыхъ облаковъ...

И колонны, и ступени

Въ блескѣ огненныхъ цвѣтовъ.

За лѣсами, надъ горою

Изъ-за тридевять морей

Ѣдутъ витязи гурьбою,

А за ними черный змѣй.

У рѣки, въ лѣсахъ дремучихъ

Лѣшій путаетъ слѣды.

Точно молніею въ тучахъ

Освѣщаются сады:

Это чудная жаръ-птица

Къ намъ летитъ изъ свѣтлыхъ странъ

Вонъ — Яга на ступѣ мчится

Чрезъ море-океанъ

И царевна молодая

У золоченыхъ дверей

Шьетъ на пяльцахъ, ожидая

Семерыхъ богатырей...

Точно въ мірѣ нѣгъ и ласки

Въ чудной сказкѣ я живу.

Свѣтъ и тѣни....

Блескъ и краски....

Сны и грезы на яву.

Ночъ на Сергеляхѣ

Лѣсъ и небо... Тучи грязныя...

Домъ съ террасой въ полумглѣ...
Пѣсни, хохотъ.... Звуки разные
Разползлися по землѣ.

Гордо встали сосны черныя,

И надъ озеромъ, вдали

Странно-призрачно-узорныя

Тѣни ночи залегли.

Ночь царитъ. И вотъ туманная
Тучъ завѣса порвалась,

Зорька вспыхнула румяная,
Задрожала, разлилась...

Два часа... И солнце красное

Черезъ сѣтку мглы и тучъ

На стекло озерьевъ ясное

Золотой бросаетъ лучъ.

Отъ озеръ прохлада мглистая
Заструилась, понеслась....

Гдѣ-то пѣсня серебристая
Замолчала, порвалась... 

Я - БѢЛЫЙ ПОДСНѢЖНИКЪ. 

Я — бѣлый подснѣжникъ, я — первый цвѣтокъ,

Я въ полѣ разцвѣлъ одинокъ,

Я чувствовалъ холодъ послѣднихъ снѣговъ,

Я чувствовалъ злобу вѣтровъ.

Бѣжавшіе съ горъ снѣговые ручьи

Срывали листочки мои,

Дыханіе ночи, какъ, тяжесть тоски,

Губило мои лепестки.

Порою озлобленный вихрь налеталъ

И грозно меня колыхалъ,

И солнце мнѣ мало дарило тепла,

И жизнь моя грустно текла.

Теперь же, когда вы кругомъ разцвѣли,

Я вяну и сохну въ пыли,

Я вяну за то, что расцвѣлъ на зарѣ,

Въ алмазномъ горя въ серебрѣ,

За то, что я видѣлъ холодные сны

Въ сіяньи царицы весны;

За то, что я снѣжныя сказки слыхалъ,

Когда ледоходъ грохоталъ...

Цвѣтете вы в блескѣ зеленой травы,

Но сновъ тѣхъ не знаете вы;

Васъ будетъ горячее солнце ласкать,

Но сказокъ вамъ тѣхъ не слыхать.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  . . . . . . . . .

И вяну, когда вы красою полны

Я — первенецъ свѣтлой весны,

Я — бѣлый подснѣжникъ, я первый цвѣтокъ,

Я въ полѣ разцвѣлъ одинокъ.

Раскрытая книга.

На столѣ моемъ книга раскрыта,

На листахъ ея розы заката

Вонъ смотри:

Вся стѣна краснымъ свѣтомъ объята,

Точно кровью горячей залита,

Краснымъ свѣтомъ вечерной зари,

И горятъ янтари

Въ нѣжномъ фонѣ ночного агата...

* * *

На столѣ моемъ книга раскрыта—

Книга гордой, глубокой печали...

Гдѣ-то жизнь одиноко прожита,

Гдѣ-то счастье безумно разбито,

Гдѣ-то мглою одѣлися дали,

И во мглѣ разцвѣталп цвѣты,

Поднималися черныя розы

Одиноко-сіяющей грезы—

Одинокой мечты.

* * *

Даль неясною дымкой покрыта,

Нѣжной дымкой ночной темноты...

На столѣ моемъ книга забыта...

Тихо гаснутъ заката цвѣты...

Яснымъ гостемъ печальное солнце

Мнѣ взглянуло съ тоскою въ оконце,

Улыбнулось сквозь, горькія слезы,

Золотою улыбкой червонца,

Улыбнулось и скрылось куда-то,

И погасли волшебныя розы,

Ярко-алыя розы заката.

ВЪ НЕПОГОДУ

посвящаю С. А. Г.

Буря въ море.

Вѣтеръ злится.

Гибель... горе...

На просторѣ

Парусъ мчится...

Страшно дна.

Даль темна.

 

Въ небѣ тучи —

Нѣтъ лазури.

Скалы.... кручи....

Злы, могучи
Крылья бури

Въ парусъ бьютъ,
Въ даль несутъ.

 

Плачетъ море.

Вѣтеръ стонетъ,

Бурѣ вторя.

Съ ними споря,

Парусъ тонетъ....

Что-жъ? Конецъ?
Гордъ плавецъ.

 

Онъ пощады

Не запроситъ.

Пусть хоть ады—

Гордо, взгляды

Въ даль онъ броситъ

И умретъ—

Не вздрогнетъ.

 

Стонъ надъ моремъ.
Тучи, ниже!....

Съ зломъ и горемъ

Мы поспоримъ,

Погоди же!

Взоръ горитъ—
Не убитъ.

Сильны руки;

Грудь могуча;

Стихнутъ муки,

Боли звуки;

Грусти туча

Въ даль уйдетъ.
Другъ, впередъ!

 

Бурь аккорды

Не пугаютъ.

Мысли горды,

Думы тверды
Вдохновляютъ.

Ночь пройдетъ!
Другъ, впередъ!

 

Тѣнь умчится,—
Разсвѣтаетъ.

Вонъ зарница—

Пламень—птица
Пролетаетъ.

День идетъ.

Другъ, впередъ!

 

Пусть же волны

Въ злобѣ бьются

Наши челны

Мощи полны,

Въ даль несутся.

Берегъ ждетъ.

Другъ впередъ!

 

Скоро цѣли

Мы достигнемъ.

Рифы, мели

Пролетѣли;

Не погибнемъ.

Видишь, другъ,
Тѣнь вокругъ

 

Убѣгаетъ.

Прочь, ненастье!
Сумракъ таетъ.
Наступаетъ

Радость — счастье....

Ночь умретъ!

Другъ, впередъ!

Грезы поэта.

ПОСВЯЩАЮ Р. Г. Т.

Тамъ надъ рѣкою вздыхающе-сонною,

Гдѣ притаилася тишь

Я проведу эту ночь благовонную.

Тамъ мнѣ споютъ свою пѣсню влюбленную

Звонкій камышъ.

 

Звуки ночные, волшебные, чистые

Съ грустью своей я солью,

И зацвѣтутъ въ ней цвѣты серебристые,

Нѣжно обнимутъ туманы огнистые

Душу мою.

 

Тамъ, гдѣ таинственно лиліи бѣлыя

Льютъ ароматъ и росу

Пусть раздаются шаги мои смѣлые,

Въ царство молчанія звенящія стрѣлы я

Перенесу.

 

И унесусь я на крыльяхъ мечтанія

Въ міръ пламенѣющихъ грезъ,

Тамъ я увижу рубиновъ мерцаніе,

И закипитъ моя грудь отъ желанія

Счастья и слезъ.

 

Нѣтъ! Не придутъ они—ночи унынья—

Чары мои велики,

И не угаснутъ въ объятіяхъ инея

Розы кровавыя, ирисы синіе

И васильки.

Не горюй!

ПОСВЯЩАЮ Р. Г. Т.

Не горюй ты, ночка голубая,

Въ тишинѣ надъ спящими полями,

Что погасла зорька огневая

И повсюду тѣнь легла густая

Надъ рѣкой и рощей, и горами...

Не горюй ты, ночка голубая!

Не грусти! Взойдетъ твой мѣсяцъ ясный.

Вонъ уже горитъ его мерцанье,

И въ рѣкѣ туманной обликъ красный,

И хрусталь росы въ травѣ атласной—

Все горитъ рубинами сіянья.

Не грусти! Взойдетъ твой мѣсяцъ ясный!

Онъ взойдетъ надъ черною горою.

Въ гладь рѣки безмолвно заглядится,

Гдѣ туманъ надъ спящею водою

Серебристо-блѣдной полосою,

Точно дымъ бѣлѣетъ и клубится,

Онъ блеснетъ огнистою волною.

Онъ блеснетъ и трепетнымъ сіяньемъ

Обольетъ и рощи, и поляны

И пронзитъ серебряннымъ мерцаньемъ

Надъ рѣкой плывущіе туманы,

И умолкнетъ грусть твоя, и раны

Заживутъ. Конецъ твоимъ страданьямъ.
Станетъ даль заманчивой и ясной,

И загрезитъ рѣка, засыпая,

И чуть слышно въ тишинѣ безгласной

Быстро вспыхнетъ шорохъ, угасая.

Не горюй ты, ночка голубая!

Не грусти! Взойдетъ твой мѣсяцъ ясный!

Чары весенней ночи

Разыгралась въ пляскахъ бурныхъ

Чародѣйка ночь въ тиши.

По краямъ озеръ лазурныхъ

Зашептались камыши.

Дышутъ нѣгою поляны

Подъ хрустальною росой,

И волнистые туманы

Закачались полосой.

Ярко свѣтятъ звѣзды — очи

Въ нѣжномъ кружевѣ рѣсницъ,

И сверкаютъ въ этой ночи

Взгляды буйные зарницъ.

Небо пышитъ жгучей страстью,

Сѣетъ грезы но землѣ

И влечетъ безумно къ счастью

Въ этой дымкѣ, въ этой мглѣ.

Бьется жгучею волною,

Закипая въ сердцѣ кровь...

Загорятся надъ землею

Жизнь и счастье и любовь.

Я~пѣвецъ чародѣй.

Мнѣ судьба не дала въ бѣдной долѣ моей

Ни монетъ золотыхъ, ни алмазныхъ камней,

 

Мнѣ судьба не дала ни помѣстьевъ большихъ,

Ни тѣнистыхъ садовъ, ни хоромъ дорогихъ.

 

И хоть нѣтъ у меня ни дворцовъ, ни камней,

Но за то я — поэтъ, я — пѣвецъ чародѣй.

 

Это все, все мое: небо, горы лѣса,

Эта синяя даль и зари полоса.

 

Мои думы — заря; моя мысль — небеса;

Я ударю жезломъ — покажу чудеса...

 

Посрединѣ весны принесется зима,

Удивится и вздрогнетъ природа сама.

 

Я покрою поля бѣлоснѣжнымъ ковромъ

И на солнцѣ онѣ загорятъ серебромъ.

 

По дорогѣ большой поплетется обозъ.

Защелкаетъ кнутомъ старый дѣдко-морозъ.

 

На озерахъ вода вдругъ застынетъ стекломъ,

И потонетъ земля въ зимнемъ мракѣ густомъ...

 

Я безбреженъ, могучъ; моя мысль, какъ волна.

Вновь ударю жезломъ и настанетъ весна

 

Снова саванъ снѣговъ скинетъ, сброситъ земля,

И въ траву, и въ цвѣты убирутся поля,

 

Заблестятъ бирюзой надъ землей небеса,

Огласятся вокругъ звонкимъ пѣньемъ лѣса.

 

И опять въ ночь весны въ серебристой тиши

Будутъ сказки шептать у озеръ камыши.

 

Много чудныхъ цвѣтовъ есть въ душѣ у меня;

Много струнъ золотыхъ тамъ играютъ, звеня...

 

Захочу — предо мной засинѣютъ моря,

Захочу — между горъ заалѣетъ зоря...

 

Я — волшебникъ, я — магъ, въ мірѣ сказокъ и грезъ,

Въ царствѣ огненныхъ розъ и стыдливыхъ мимозъ,

 

Я свободенъ, я смѣлъ, я могучъ, я великъ,

Я зарю разгадалъ, тайну красокъ постигъ,

 

Мнѣ знакома въ лѣсу мгла тѣнистыхъ аллей,

Я носился въ мечтѣ надъ безбрежьемъ полей,

 

Я видалъ, какъ заря золотила волну.

Я проникъ въ океанъ далеко въ глубину,

 

Тамъ подводное царство на днѣ отыскалъ,—

Изъ жемчужинъ дворцы и на крышахъ кораллъ,

 

Вмѣстѣ оконъ большой, мелкогранный брильянтъ,

Изъ растеній морскихъ много чудныхъ гирляндъ,

 

Въ нихъ рубиновый бантъ на цвѣтахъ янтаря...

Много чудныхъ дворцовъ у морского царя.

 

Великаны-киты проплывали гурьбой.

Златоперыя рыбки неслись надо мной,

 

Осминогіе спруты и сотни акулъ...

Гдѣ на вѣки заснулъ многозвончатый гулъ,

 

Гдѣ царитъ тишина, гдѣ не свѣтить луна,

Тамъ внизу, гдѣ, какъ ледъ, глубина холодна,

 

Гдѣ волна зелена, въ водоросляхъ, въ пыли

Затонувшіе въ бурю легли корабли,

 

И чуть видно вдали какъ заноситъ ихъ илъ.

Долго валъ ихъ носилъ. Выбиваясь изъ силъ,

 

Мачты-руки они простираютъ къ лунѣ,

Засыпаетъ ихъ илъ на морской глубинѣ...

 

Тамъ въ подводныхъ садахъ бродитъ много наядъ

И у нихъ на груди изъ актиній нарядъ,

 

Въ золотистомъ отливѣ зеленыхъ волосъ,

На челѣ затуманенномъ дымкою грезъ,

 

Закачавшись, повисла морская звѣзда

И кругомъ отъ нея серебрится вода.

 

Въ безпридѣльность небесъ свой направилъ полетъ.

Тамъ я видѣлъ изъ звѣздъ золотыхъ хороводъ,

 

На дорогахъ-хвостахъ пролетавшихъ кометъ

Я оставилъ свой смѣлый, размѣренный слѣдъ,

 

И на млечно-туманномъ небесномъ пути

И теперь можно слѣдъ мой глубокій найти.

 

Былъ я въ царствѣ задумчиво-нѣжной луны.

Навѣвала она серебристые сны.

 

Въ этихъ снахъ: перломутрово—розовый свѣтъ

Обращался въ цвѣтущій, душистый букетъ.

 

Въ этихъ снахъ: непонятныя грезы весны

Становились блестящи, прозрачны, ясны...

 

Въ этихъ снахъ: многотонныя отзвуки струнъ

Обращались въ скользящіе отблески лунъ,

 

Въ этихъ снахъ разрывалися ткани завѣсъ,

Сокровенно-сверкающихъ тайнъ и чудесъ.

 

До конца пролетѣлъ весь надзвѣздный придѣлъ

И до Солнца великаго я долетѣлъ.

 

Въ золотистой коронѣ горѣло оно.

Животворной, могучею силой полно,

 

Разливая кругомъ блескъ и краски лучи

Золотые мечи, какъ огонь горячи.

 

Въ міровой глубинѣ, далеко отъ людей

Отъ алмазныхъ лучей, какъ титанъ Прометей,

 

Я свой свѣточъ — мятежное сердце зажегъ.

Всѣ преграды пути, разрушилъ, превозмогъ.

 

Пусть за это на бедной, далекой землѣ

Я прикованный буду лежать на скалѣ;

 

Пусть я буду глубоко и тяжко страдать

И пусть воронъ летитъ мое тѣло клевать...

 

Но въ груди не погаснетъ сіяющій свѣтъ,

Не измѣнитъ родимому Солнцу поэтъ.

 

Нѣтъ! не выдамъ я стонами муку свою...

Я свѣтилу Великому гимнъ запою!

 

И когда-же на радость суровой судьбѣ

Упаду, погибая въ жестокой борьбѣ,

 

Мое сердце — мой свѣточъ средь хохота бурь

Унесется опять въ голубую лазурь,

 

Чтобы тамъ въ небесахъ, далеко надъ землей,

Снова слиться въ любви со стихіей родной.

 

Я — свободенъ, я — смѣлъ, я — могучъ, я — великъ;

Нѣтъ преградъ для меня, — я повсюду проникъ.

 

Я весной въ небесахъ вмѣстѣ съ громомъ гремѣлъ,

Тихой музыкой струй на рѣкахъ я звенѣлъ,

 

Буйнымъ вѣтромъ гудѣлъ надъ раздольемъ полей,

Я качался въ тиши на вѣтвяхъ тополей,

 

Семицвѣтнымъ огнемъ въ влажной сѣткѣ дождей

Я горѣлъ полосой въ переломѣ лучей,

 

Разгоравшимся днемъ въ высотѣ голубой

Я печально висѣлъ поблѣднѣвшей луной.

 

Я — зефиръ, я — волна, я — узоры тѣней,

Я — мечта, архидей, я — пѣвецъ-чародѣй.

Въ златотканности.

Въ златотканности.

Въ предразсвѣтной златотканности,

Надъ рѣкою полусонною

Тихо таютъ нити лунныя,

И въ задумчивой туманности,

За осокой благовонною

Раздаются звуки струнные...

Это ты, моя желанная,

Это ты, мой другъ единственный.

Тихо ѣдешь долго жданная,

А въ дали заря багряная

Разливаетъ свѣтъ таинственный...

Чаши лилій серебристыя

Подъ весломъ твоимъ склоняются.

И бѣгутъ круги волнистые,

И росы алмазы чистые,

Въ камышахъ блестя, качаются...

Много блеска, много странности...

Слышу пѣснь твою влюбленную,

И рокочутъ трели струнныя,

А въ небесной златотканности,

Надъ рѣкою полусонною

Тихо таютъ нити лунныя.

*  *  * 

Отчего такъ безумно люблю я тебя,

Странъ далекихъ мятежная дочь,

И зачѣмъ я такъ сильно страдаю, любя,

Въ эту темную, мрачную ночь?

Оттого ли, что черныя очи твои
Безотрадны, какъ сумракъ ночной,

И печальны, какъ мрачныя думы мои,

Какъ тоска среди ночи глухой?

Оттого ли, что кольца волнистыхъ кудрей

На чело твое нѣжно легли

И бѣгутъ по плечамъ, точно волны морей,

Точно волны въ туманной дали?

Оттого ли, что я изнываю одинъ,

И вокругъ меня тѣни и мгла?

Оттого ли, что ты средь пустынныхъ равнинъ
Одинокимъ цвѣткомъ разцвѣла?
 

*  *  * 

Я былъ у васъ...

На небѣ аломъ

Закатъ задумчивый погасъ,

И въ этотъ грустный, поздній часъ

Въ вечернемъ воздухѣ усталомъ

Царила тишь. Отъ жадныхъ глазъ

День уходилъ... Я былъ у Васъ,

А Вы ушли.

Ушли куда-то,

Ужъ тѣни мрачныя легли,

Не слышно ночь плыла вдали,

Гасила отсвѣты заката

И для темнѣющей земли

Зажгла луну, а Вы не шли...

Къ окну приникъ

Букетъ фіалокъ—

Краса полей — средь скучныхъ книгъ

Такъ неожиданъ, страненъ, дикъ,

Какъ грезы чудныя русалокъ,

Какъ у экватора ледникъ...

Я уходилъ...

Сгущались тѣни,

На небѣ синемъ мѣсяцъ плылъ,

Смотрѣлъ въ окно и золотилъ

Въ сѣняхъ скрипящія ступени

И брусья старые перилъ...

Вы не пришли - я уходилъ.

На зарѣ.

Зорьки яркія

Румяны;

Мглистой аркою

Туманы

Надъ рѣкой;

Подъ росой

Спятъ поляны,

Спятъ поляны подъ росой

Изумрудной полосой.

***

Утро нѣжностью

Ужъ дышитъ;
Безмятежностью

Все пышитъ

На рѣкѣ;

Вдалекѣ

Тишь колышитъ
Кто то съ арфою въ рукѣ,
Распѣвая въ тростникѣ.

***

Струнъ рыдающихъ

Аккорды

Вызывающи

И горды

Мчатся въ даль...
Грустно... жаль!..

Звуки тверды,

Звуки остры, точно сталь,

Въ нихъ не радость, а печаль...

***

„Безъ забвенія,

Нѣтъ счастья.

Въ мигъ сомнѣнія

Участья

Яркій пылъ

Горекъ былъ...

Мракъ... ненастье...

Даже блескъ разсвѣтныхъ крылъ

Ядъ сомнѣнія покрылъ".

***

Разлетаются

Румяны;

Обращаются

Туманы

Въ облака.

И рѣка,

Ихъ изъяны

Отразивъ въ себѣ, слегка

Будитъ шорохъ тростника.

Тѣни дружбы.

Умолкла ночь въ сіяньи серебристомъ

Лучей луны,

И мы съ тобой мерцаньемъ ихъ волнистымъ

Озарены.

Смотри, вонъ тамъ тропинка не большая,

За ней сосна —

Я тамъ всю ночь, томясь и ожидая,

Провелъ безъ сна.

Вотъ также ночь задумчиво молчала;

Въ глуби небесъ

Плыла луна и кротко озаряла

Заснувшій лѣсъ.

Я ждалъ вчера тебя, мой другъ далекій,

Но ты не шла,

И я сидѣлъ угрюмый, одинокій,

А ночь текла.

Напрасно я таинственные звуки

Въ тиши ловилъ,

И каждый мигъ томительной разлуки

Мнѣ годомъ былъ.

Я все глядѣлъ съ надеждой на дорогу

Нѣмыхъ аллей,

Стараясь скрыть кипѣвшую тревогу

Въ груди моей.

Но ты не шла. Я чувствовалъ съ тоскою,

Что я одинъ.

Плыла луна, качаясь надъ стѣною

Лѣсныхъ вершинъ.

Вотъ и она померкла, поблѣднѣла:

Тускнѣла тѣнь;

Вдали заря въ просвѣтѣ заалѣла —

Рождался день.

***

Я шелъ домой. Ложилися туманы

На грудь озеръ.

Пылалъ востокъ. Окрасили румяны

Вершины горъ.

Весь долгій день я мучился тоскою,

Въ разгарѣ мукъ

Настала ночь. Я встрѣтился съ тобою,

Мой милый другъ.

Но почему при радостяхъ свиданья

Мнѣ тяжело?

И здѣсь съ тобой, средь луннаго сіянья.

Мнѣ не свѣтло?. . .

О, не смотри ты взоромъ удивленья! —

Тебя мнѣ жаль, —

Но не легка, темна для объясненья

Моя печаль.

Ты не поймешь туманные уклоны

Ея путей,

И не ясны незримые законы

Въ душѣ моей.

И вотъ она, какъ бездна между нами

Въ тиши ночей,

Ее никакъ не высказать словами

Своихъ рѣчей.

Вѣдь и слова не рѣдко за собою

Скрываютъ ложь...

Я знаю — ты отзывчивой душою

Меня поймешь.

И если есть въ душѣ больные звуки —

Спроси у нихъ.

Они сольютъ печаль моей разлуки

Въ понятный стихъ,

И задрожитъ въ душѣ струна томленья,

Въ тиши звеня,

И ты тогда безъ словъ, безъ объясненья

Поймешь меня.

Изъ дневника.

ОКТЯБРЬ.

На небѣ грустномъ сумрачныя тучи

Нависли сѣрою, свинцовой пеленою

И сыплютъ мелкія, узорныя снѣжинки

На черную, болѣзненную землю;

Онѣ мелькаютъ въ воздухѣ заснувшемъ,

Мелькаютъ, кружатся и медленно ложатся

На грязь по улицамъ, на доски тратуаровъ,

На головы и плечи проходящимъ

И таютъ...

Сумрачная осень

Зимѣ владѣнье передать готова:

Сегодня въ ночь вода чуть-чуть замерзла,

Но тонкій ледъ растаялъ, только утро

Повѣяло ласкающимъ дыханьемъ...

Одѣлись горы дымкой синеватой.

Холодные, осенніе туманы

Покрыли даль неясною завѣсой,

И тонутъ въ мракѣ вечеровъ печальныхъ
Ненастные, тоскующіе дни.

* * *

Сегодня грусть меня сильнѣй терзаетъ,

На сердцѣ мрачно, холодно и пусто,

Какъ въ этомъ сумрачномъ, нахмурившимся небѣ,

Какъ въ этомъ мертвомъ, пожелтѣвшемъ полѣ.

И вспомнилъ я въ тоскѣ о дняхъ минувшихъ,

О дняхъ, которые умчались безъ возврата,

Оставивъ въ сердцѣ рядъ воспоминаній

Да тихую не ясную печаль.

Минули дни, когда весна-царица

Въ вѣнкѣ изъ розъ, изъ ландышей и лилій

Блистала дѣвственной и гордой красотою,

Въ лазури солнце радостно сіяло,

Кругомъ лучей потоки разливая;

Въ поляхъ цвѣты душистые пестрѣли;

Ихъ колебалъ, лаская, южный вѣтеръ,

И въ глубинѣ тѣнистаго оврага

Скользилъ и пѣнился сверкающій ручей.

Прошли тѣ бѣлыя, тѣ трепетныя ночи,

Когда природа, въ томной нѣгѣ млѣя,

Въ волшебной дымкѣ дивныхъ сновидѣній

Спала одѣтая серебрянымъ сіяньемъ,

Сіяньемъ сѣверныхъ задумчивыхъ ночей,

Когда на зеркало рѣки хрустально-чистой,

Откуда свѣжая струилася прохлада

Ложились сизые, волнистые туманы,

Когда у озера зеленая осока

Невнятнымъ шорохомъ таинственно и нѣжно
Шептала чудныя, неслыханныя сказки,

И съ вечера, до утренняго солнца

Горѣла заревомъ пурпурная заря.

***

Семнадцать лѣтъ — пора мечтаній свѣтлыхъ,
Стремленій въ даль для подвиговъ святыхъ,

Пора любви, то нѣжной, какъ дыханье

Стыдливыхъ розъ на утренней зарѣ,

То будто вихрь безумно-безотчетной,

Иль водопадъ стремящійся впередъ...

Семнадцать лѣтъ — пора любви и нѣги,

Ты отошла, умчалась безъ возврата

Въ нѣмую даль, во мглу воспоминаній,

Не ясныхъ сновъ, не сбывшихся надеждъ.

Прошла весна и жизни и природы;

Умчались въ даль и счастье, и любовь...

Не все-ль равно?... Пусть въ мрачномъ небѣ тучи

Ложатся темною свинцовой пеленою,

Пусть мелкія, узорныя снѣжинки

Безшумно кружатся и падаютъ, и таютъ...

Не все-ль равно — разъ вянутъ жизни розы,

Разъ вянутъ яркіе, весенніе цвѣты?!

Промчится осень съ мрачною зимою,

Опять весна волшебными крылами

Въ заснувшемъ воздухѣ невидимо повѣетъ,

Поля покроются зеленою травою;

Опять придутъ задумчивыя ночи,

Одѣтыя серебрянымъ сіяньемъ...

Но мнѣ онѣ не принесутъ отрады,

Былыхъ надеждъ въ душѣ не оживятъ.

Умолкли въ сердцѣ струны золотыя...

Имъ не звучать, какъ въ юности безпечной,

Имъ не звучать въ отвѣтъ весеннимъ ласкамъ,

Имъ не будить блиставшія надежды,

Не волновать неяснымъ ожиданьемъ

Мою разбитую, измученную грудь.

Умчалось все... Лишь мелкія снѣжинки

Тихонько кружатся и падаютъ, и таютъ.

Ложатся сумерки, темнѣютъ въ небѣ тучи,

И ночь идетъ безмолвна и темна...

Не все-ль равно? Пусть лягутъ мракъ и тѣни,

Нѣмыя тѣни гаснувшаго дня.

Подъ звуки непогоды.

Подъ томительно-заунывный плачъ вѣтра, подъ сердитыя завыванія метели лилась его своеобразная, ритмическая рѣчь, полная дикой поэзіи и необузданнаго юмора. Лилась она, то тихо замирая, то ярко вспыхивая и разгораясь какою то бурною ненавистью къ чему-то тяжелому и гнетущему.

Въ камелькѣ дымились и потрескивали сырыя сосновыя дрова, колебля неясную сѣть сумерекъ и тѣней, мрачною тучей нависшую по угламъ потемнѣвшей юрты. Въ углу на лавкѣ слегка стоналъ заснувшій старикъ; изъ двери хлѣва, находящейся за камелькомъ, несся свѣжій запахъ навоза и слышалось глубокое дыханіе и сочное чавканье коровъ.

Онъ говорилъ, а небольшая кучка слушателей молча внимала ему, покуривая свои трубки и лишь порой кто-нибудь изъ нихъ, какъ-бы поощряя разсказчика, громко выкрикивалъ свое монотонно-однообразное „но!"

Рѣчь лилась широкою, бурною рѣкой и мѣстами перерывалась дикими скрипуче-гортанными звуками якутской пѣсни, отъ которой вѣяло какою-то тяжелою грустью и становилось больно и жалко кого-то далекаго и нѣжно любимаго. Лилась его рѣчь полная своеобразной поэзіи, сверкая лучами неожиданно-яркихъ сравненій и метафоръ, унося слушателей въ далекій заколдованный міръ сказокъ и чудесъ.

..."Рано утромъ, когда занималась заря, когда зарумянились вершины далекихъ горъ, когда вода въ озерахъ сдѣлалась похожею на растопившееся золото, когда волшебныя райскія птицы запѣли вдохновенный гимнъ восходяшему солнцу, — встрѣтились они въ широкомъ чистомъ полѣ. Встрѣтились — и завязалась борьба — битва не на жизнь, а на смерть. Черный богатырь — витязь смерти, пылая огнемъ ненасытной ненависти ко всему свѣтлому и радостному, сверкая страшными огненными глазами и дыша тяжелымъ смраднымъ дыханіемъ, съ яростью бросился на своего противника — богатыря свѣта и добра, молодого красавца съ развѣвающимися кудрями и горящими отвагой глазами...

Долго боролись они... Три раза золотое солнце рождалось за гранью бѣлоснѣжныхъ вершинъ и тонуло въ предзакатномъ золотѣ и пурпурныхъ краскахъ разгорѣвшейся Лены.

Бывали тяжелыя минуты — потоки горячей крови бѣлаго богатыря заливали почти всю землю, чело его покрывалось смертельной блѣдностью и храброе сердце, горящее огнемъ святой любви къ свѣту, билось съ такой силой, что пробивало трещины въ могучей богатырской груди...

Тогда гасло золотое, великое солнце свѣтло-голубое, далекое небо становилось темно-синимъ и еще болѣе глубокимъ, и черная косматая туча гасила яркія алмазныя звѣзды, окаймленныя кружевомъ золотыхъ лучей“...

Онъ говорилъ, а на дворѣ рыдающая вьюга, шелестя и ударяясь своими оледенѣлыми крыльями о крышу юрты, сметала съ нея тучи серебристаго снѣга...

Гасли догорѣвшія дрова, и раскаленные красные угли фантастическими очертаніями иллюстрировали волшебную рѣчь разсказчика: въ нихъ рисовались неясные контуры могучихъ богатырей, застывшихъ въ безмолвныхъ тискахъ зловѣщей борьбы.

Въ сердцахъ погруженныхъ въ раздумье слушателей загоралась надежда, что не погибнетъ бѣлый богатырь въ борьбѣ со своимъ противникомъ.

Проскрипѣлъ снѣгъ подъ ногами прошедшей мимо юрты лошади, гдѣ-то далеко тяфкнула собака, тяфкнула и умолкла, чтобы чрезъ минуту опять залиться громкимъ веселымъ лаемъ и уже гораздо ближе, почти у самой двери юрты.

Лежавшій въ углу на нарахъ старикъ заворочался и сказалъ своимъ хриплымъ, нѣсколько измѣнившимся отъ сна голосомъ:

— Уйбанъ, выйди, посмотри, почему это собака лаетъ.

Молодой невысокій якутъ, вставъ съ небольшой тальниковой табуретки, исчезъ за скрипучею низкою дверью, и сидѣвшіе на минуту потонули въ облакахъ морознаго зимняго тумана.

Вскорѣ Уйбанъ вошелъ и, отряхивая свои сары*) отъ приставшаго къ нимъ мокраго снѣга, сказалъ:

— Лошадь ходитъ, — на нее лаетъ.

Еще разъ залаяла собака, но замолчавшая на минуту вьюга снова закружилась съ удвоенной силой и, подхвативъ ея лай, унесла его далеко-далеко.

Съ лѣвой отъ входа лавки встала пожилая якутка, одѣтая въ грязную рубаху изъ синей дабы и повязанная грязнымъ ситцевымъ платкомъ. Взявъ старый, почернѣвшій хамыяхъ**), она помѣшала имъ накипѣвшую пѣну въ черномъ, надтреснутомъ горшкѣ, въ которомъ варилось конское мясо. Затѣмъ, тщательно облизавъ свой хамыяхъ и положивъ его на мѣсто, вынула изъ-за камелька нѣсколько сосновыхъ полѣньевъ и бросила ихъ на угасавшіе угли.

*) Якутская обувь изъ конской кожи.

**) Плоскій деревянный ковшикъ.

Сдѣлалось совсѣмъ темно; но вотъ небольшой, но яркій язычекъ пламени, пробился между полѣньями и освѣтилъ сказочника, сидѣвшаго противъ камелька и, погруженныхъ въ задумчивость слушателей.

Вьюга стонала и плакала, и, угрожая чему-то тяжелому и ненавистному, царапала своими морозными когтями скрипучую дверь и обмазанныя коровьимъ навозомъ, наклоненныя стѣны юрты. И подъ этотъ странный аккомпаниментъ лилась монотонная размѣренная рѣчь сказочника.

"Олоҥхосут" - сказочникъ
"Олоҥхосут" - сказочникъ

     Онъ пѣлъ о томъ, что „на четвертое утро, едва далекій востокъ покрылся пунцовымъ румянцемъ зари и золотое солнце своими волшебными лучами прорѣзало опаловую завѣсу предразсвѣтнаго тумана, — собравъ послѣднія свои силы, ударилъ бѣлый богатырь своего противника. Ударилъ онъ его въ сердце богатырское, злостью лютою напоенное. Задрожала тутъ мать-сыра земля, въ моряхъ вода всколыхнулася... Затрещали сосны отъ вѣтра могучаго... Потемнѣло чело богатырское, помутилися очи его раскаленныя и волною клокочуще бурною кровь горячая къ сердцу прихлынула. Но не выдержало сердце богатырское, задрожало оно, какъ древесный листъ, вѣтромъ сѣвернымъ съ злобой колеблемый. Задрожало, забилось мучительно и застыло недвижное, мертвое... Опустилися руки желѣзныя, кровью алою губы покрылися и, какъ соколъ въ самое сердце подстрѣленный, онъ упалъ къ ногамъ побѣдителя — молодого богатыря, свѣтлолицаго".

Сказочникъ замолчалъ и задумчивый взглядъ его черныхъ глазъ, горѣвшихъ дикимъ вдохновеніемъ, потонулъ въ раскаленной глубинѣ камелька, гдѣ догорѣвшія дрова, внезапно дрогнувъ, упали и обратились въ ярко-алую кучу пылающихъ углей.

Слушатели молчали; заснувшій старикъ слегка стоналъ, изъ-за камелька слышалось дыханіе и чавканье коровъ. А за стѣной все еще кружилась неугомонная ночная вьюга. Но въ ея звукахъ уже не было ненависти и злобы. Въ смѣлыхъ, энергичныхъ порывахъ слышались призывы къ чему-то свѣтлому, бодрому и радостному.

Админ.сайтаПо всей видимости этот сборник стихов среди читателей был настолько популярен, что в нем нет ни одной страницы, свободной от помарок и пометок. 

      В конце рассказа "Под звуки непогоды" есть интересный и восторженный комментарий, написанный от руки впечатленным читателем, к сожалению оставшимся неизвестным, хотя кроме него отметился некий К.Саввин в 1952 г. при помощи карандаша. Админ.сайта посчитал важным и нужным опубликовать этот посткриптум:

«Да! Я в мире сказки,

Я богатырь, я побеждаю ....

Да! Я в этой бедной юрте,

освещенной огнем камелька

и слушаю, слушаю, слушаю ...

а в душе рождается

новая песня, песня

жизни, юности, любви -

Так ведь ?»

Сѣверный лѣсъ.

Въ глуби полей, покрытыхъ снѣгомъ бѣлымъ,

Окутанныхъ туманной пеленою,

Гдѣ край небесъ свинцовою завѣсой

Сливается съ далекими горами,

Гдѣ яснымъ вечеромъ огнистой полосою

Горитъ заря торжественно и ярко —

Стоитъ осыпанный алмазными снѣгами

Таинственный, угрюмо - темный лѣсъ.

Въ холодномъ снѣ зимы дыханьемъ лютымъ
Завороженъ, какъ въ сказкѣ витязь смѣлый,

Заснулъ онъ крѣпко. Буйныя метели

Своими бѣлыми, холодными крылами

Ему чудесныя мечтанья навѣваютъ.

Кругомъ покой. Стоятъ угрюмо сосны,

Окутанныя въ иней, и тихонько

Косматыми вершинами качаютъ;

Въ верху аллей серебряныя арки

Висятъ, воздвигнутыя смѣлою рукою;

Межъ темными широкими вѣтвями

Развѣшены узорныя гирлянды,

И падаютъ сверкающія кисти

На снѣжные парчевые ковры.

А тамъ, вдали, гдѣ узкая тропинка

Встрѣчалася съ кудрявою березой,

Гдѣ лѣтнимъ вечеромъ отъ солнца, какъ рубины,

Въ кустахъ смородины горѣли кисти ягодъ —

Теперь бѣжитъ каймою прихотливой

Кустарника серебряный плетень...

Какъ хорошо, торжественно, спокойно

Въ волшебномъ царствѣ смолкнувшаго лѣса!

Какъ хороша въ сіяньи безмятежномъ

Зимы суровая холодная краса!...

***

Красавецъ - лѣсъ, давно-ль иной красою

Сіялъ ты радостный, ликуя беззаботно?

Давно-ль твои зеленыя вершины,

Наполненныя громкимъ щебетаньемъ,

Бросали нѣжную, ласкающую тѣнь?

Давно-ль весной подъ сумрачные своды

Я приходилъ къ тебѣ съ своей любовью?

Давно-ль вонъ тамъ, гдѣ старая скамейка,

Я ждалъ ее, отъ счастья замирая?

О, ясное, безоблачное время!

О, милая волшебная пора!

***

Была весна, — и сѣверныя ночи

Сіяли нѣжною задумчивою сказкой,

Востокъ горѣлъ багряною зарею;

Въ поляхъ рождалися таинственные звуки,

И гдѣ-то плакала тоскующая выпь.

Въ глуби аллей, у чернаго оврага.

Встрѣчались мы. И до восхода солнца

Тамъ не смолкалъ нашъ оживленный шепотъ —
Счастливый шепотъ радостной любви.

И сколько грезъ ласкающаго счастья,

И розовыхъ сверкающихъ мечтаній

Слыхали тѣ косматыя вершины,

Глубокое молчаніе храня.

***

Я помню ту тѣнистую аллею,

Гдѣ мы счастливые бродили беззаботно,

Гдѣ на зарѣ встрѣчать любили солнце,

Когда оно, какъ свѣтлый царь природы,

Въ вѣнцѣ огней, въ порфирѣ золотистой

Изъ-за горы на небо выплывало.

Сквозь сѣть стволовъ, вѣтвей и черныхъ сучьевъ

Лились лучи веселою волною,

Червоннымъ золотомъ ей кудри зажигали

И нѣжной ласкою ложились на чело.

О, милая, тѣнистая аллея,

О, славный часъ восхода золотого,

Вы видѣли счастливыя мгновенья

Моей души и радости, и счастье;

Вы слышали и робкое признанье,

И милое, отвѣтное: „люблю"!

***

То было, помню, на зарѣ сближенья.

Еще трепещущіе, робкіе, какъ дѣти,

Стояли мы, гдѣ сумрачныя сосны

Столпились темною высокою стѣною;

Во мглѣ аллей рѣдѣли тѣни ночи;

За лѣсомъ таяли волнистые туманы,

И солнце яркое всходило изъ-за горъ.

Стояли мы, и я несмѣло — робко..

Сказалъ ей все, что въ сердцѣ накипѣло.

Сказалъ, что я люблю ее безумно,

Что въ ней одной моя и жизнь, и радость,

Что всѣ мои желанья, думы, грезы

Посвящены лишь ей — моей единой,

Моей звѣздѣ и зорькѣ незакатной.

И лишь одно, одно ея лишь слово —

И буду я счастливѣйшимъ изъ смертныхъ...

***

Я замолчалъ и жду ея отвѣта.

Она молчитъ... Ужель она не любитъ?

Ужель миражъ — ошибка роковая?!...

Зачѣмъ тогда я съ нею повстрѣчался?

Зачѣмъ любилъ? Зачѣмъ мечталъ о счастьѣ?

Иль для того, чтобъ вѣкъ съ разбитымъ сердцемъ

Скитаться мнѣ?! Я жду ея отвѣта...

О, страшныя тяжелыя минуты!

Куда то вдаль глядитъ она въ раздумьи,

О чемъ - то думая, и матовая блѣдность

Ея лицо прекрасное покрыла.

— Не любишь? Да? Не мучь же, дорогая!

Скажи, я жду, — чуть слышно я шепталъ.

***

И вдругъ она взяла меня за руку,

Ея глаза сверкнули вдохновеньемъ

И, показавъ въ просвѣтъ среди деревьевъ,

Сказала мнѣ, съ улыбкою стыдливой:

„Мой дорогой, смотри: тамъ всходитъ солнце —

Великое и чудное свѣтило;

И я клянусь тебѣ предъ этимъ солнцемъ

Въ своей любви. Она чиста, какъ небо,

Она нѣжна, какъ утромъ розъ дыханье

И горяча, какъ поцѣлуи солнца

Въ палящій полдень лѣтнею порой.

Возьми ее. Мой милый! Мой желанный!

Люблю тебя. Твоя, твоя на вѣки"...

И руки чудныя обвили мою шею,

И кудри русыя легли мнѣ на плечо.

Я задрожалъ, отъ счастья замирая:

„О, милая! О, солнце дорогое!

И цѣловалъ безъ счета какъ безумный,

Ея лицо и кудри золотыя.

. . . . .

О, свѣтлое, безоблачное время!

О, чудная, волшебная пора!

* * *

Теперь зима. Надь мертвою землею

Трещитъ морозъ, суровый, безпощадный,

Сѣдой туманъ свинцовою завѣсой

Окуталъ даль и скрылъ отъ жадныхъ взоровъ;
Просторъ полей, одѣтыхъ снѣгомъ бѣлымъ,

И лѣсъ, завернутый въ алмазную парчу.

Красавецъ - лѣсъ, душистою весною

Проснешься ты, кудрявый, многошумный,
Наполненный веселымъ щебетаньемъ!

И можетъ быть къ тебѣ, подъ тѣнь деревьевъ,

Приду и я, печальный, одинокій —

Прими меня съ улыбкою привѣта

Въ глуби аллей, любовью освященныхъ,

Развѣй тоску, печаль мою размыкай

И призракомъ несбыточнаго счастья

Во мглѣ зеленой нѣжно зачаруй.

У ГОЛУБОЙ ЛАМПЫ.

эскизъ.

посвящяю м.

Въ эти зимніе томительно-долгіе вечера, когда суровый морозный туманъ, стирая на небѣ луну, захватывалъ дыханіе у запоздавшихъ пѣшеходовъ и плотнымъ облакомъ густого, сѣраго дыма гонялся за проѣзжавшими экипажами, — въ эти жуткіе, морозные вечера они сидѣли за столомъ у голубой лампы.

Рѣзкіе, яркіе лучи свѣта, преломляясь въ голубомъ узорчатомъ стеклѣ абажура, становились мягкими, нѣжно голубыми и разливали кругомъ какой-то фантастически — лунный свѣтъ. И подъ вліяніемъ этого причудливаго освѣщенія все кругомъ принимало странный, небывалый видъ. Голыя, безъ всякихъ украшеній, стѣны комнаты, оклеенныя темно-желтыми обоями, казались слегка зеленоватыми; въ углахъ куда чуть проникали сильно ослабленныя пространствомъ лучи лампы, тѣснились желтовато-сѣрыя живыя тѣни. На столѣ лежало еще непросмотренныя газеты, книги и брошюры въ цвѣтныхъ обложкахъ. И цвѣтъ этихъ обложекъ странно мѣшался со свѣтомъ лампы и принималъ какой-то иной необычный оттѣнокъ.

Лица сидѣвшихъ становились матово-блѣдными, какъ будто высѣченными изъ мрамора, и чудилось, что это уже не тѣ люди, какими они были при дневномъ освѣщеніи.

Ихъ было двое, и они сидѣли у голубой лампы.

* * *

Въ эти туманные, морозные дни у него было особенно-тяжелое, тревожное состояніе духа. Какая-то слѣпая, гнетущая тоска мглистымъ, удушливымъ дымомъ клубилась у него на душѣ; въ сердцѣ разверзались зловѣщія, черныя бездны, на днѣ которыхъ шевелились несмѣтные рои погребенныхъ когда-то надеждъ; становилось жутко и страшно настоящаго — этой сѣрой мути, этой монотонно-однообразной повседневности, и неразгаданнымъ сфинксомъ пугала неизвѣстность будущаго. И росла безпощадная черная тоска, росла и сгущалась, какъ темная грозовая туча въ полночную, запоздалую грозу.

Съ самаго утра онъ чувствовалъ нѣмую, сосущую боль въ груди; пришелъ недолгій зимній день и своими слабыми, негрѣющими лучами не могъ освѣтить зловѣщія черныя бездны, не могъ унять нѣмую сверлящую боль, не могъ согрѣть холодѣющее отъ мукъ и страданій сердце. И чѣмъ ближе и ближе надвигалась ночь, тѣмъ темнѣе и темнѣе дѣлалось на душѣ; въ сердце заползалъ неясный, смутный страхъ, страхъ предъ неизвѣстностью, безсонною ночью и тяжелымъ и мучительнымъ одиночествомъ. И росла, и росла безпросвѣтная, черная тоска и, какъ гигантская, скользкая змѣя, стискивала сердце своими зловѣщими безпощадными кольцами. Онъ зналъ, что будетъ дальше... придетъ томительный, долгій вечеръ, набросить кругомъ тяжелыя, мрачныя тѣни; на небѣ за мглистою завѣсой тумана блѣднымъ пятномъ поплыветъ луна, разливая вокругъ свои мутные, холодные лучи; придетъ ночь-морозная, зимняя ночь, погаситъ горящіе огни и сладкой дымкою сна покроетъ истомленныя очи уставшихъ людей... Но онъ не заснеть... На одинокой, черной каланчѣ пробьютъ полночь, будутъ падать и длиться медлительныя удары колокола, о чемъ то плакать и тихо замирать, заснутъ всѣ въ домѣ, только онъ, одинокій будетъ ворочаться на своей постели, внимая тиканью часовъ, мѣрному дыханію спящихъ и внезапнымъ трескамъ лопающейся отъ мороза земли.

Снова пройдутъ предъ нимъ тяжелыя сцены далекаго дѣтства, нерадостная юность и первая яркая, но безвременно погасшая любовь.

Снова заноетъ одинокое израненное сердце, обольется горячею жаркою кровью, и станетъ тяжело и невыносимо больно... А кругомъ будетъ та же равнодушная, безпросвѣтная мгла, безотвѣтная морозная ночь и страшное, черное одиночество.

Долго ли протянется эта мука? долго ли будутъ въ душѣ звучать скорбныя струны страданій? Быть можетъ до тревожнаго, чуткаго забытья, полнаго страшныхъ сновъ и кошмаровъ или до самаго утра. А дальше что? Дальше опять мутный день, мутный полдень, мутный вечеръ, мутная ночь.... и все мутное, мутное, мутное...

И будутъ бѣжать сѣрые дни, нанизываться въ сѣрыя недѣли, складываться въ сѣрые мѣсяцы. Пройдутъ годы, сѣрые, сѣрые годы. Вотъ, она жизнь — сѣрая, блѣдная, монотонная нить...

* * *

Въ эти тяжелые, зимніе дни онъ приходилъ къ ней. Онъ чувствовалъ, что только тамъ у нея, подъ фантастически-голубой свѣтъ ея лампы, подъ звуки ея голоса умолкнетъ разрывающая его сердце тоска, онъ зналъ, что только тамъ въ мечтахъ и грезахъ онъ отдохнетъ отъ этой сѣрой мути и реальной повседневности.

Въ эти тяжелые, мрачные дни онъ приходилъ къ ней, и они мирно сидѣли у стола, на которомъ горѣла голубая лампа.

Когда она говорила, то онъ замѣчалъ, какъ изъ уголковъ ея губъ разбѣгались по лицу чуть замѣтныя желтоватыя тѣни. Отъ нихъ глаза ея дѣлались бездонными и темными, какъ озерья въ осеннія сумерки, слегка загорались и лучились чернымъ, непонятнымъ блескомъ. И въ эти минуты ему безумно хотѣлось заглянуть глубже въ эти загадочныя окна ея много-гранной, одинокой души.

Чувствовалась какая то глубина, какая-то тайна простая и страшно запутанная. Казалось, разгадавшій ее, заглянувшій въ глубь этой бездны сдѣлается несчастнымъ и потеряетъ сонъ и покой.

Короткія, но густыя волосы, схваченныя коричневымъ черепаховымъ гребнемъ, волнистыми прядями вились на ея головѣ. И тамъ, гдѣ они непослушными кольцами падали на ея голубовато-мраморный лобъ, подъ ними зарождались кружевно-узорныя желтоватыя тѣни. И отъ этого лицо ея становилось еще больше загадочнымъ и почти незнакомымъ.

Когда она смѣялась, то смѣхъ ея становился какимъ-то удлиненнымъ и гулкимъ. Получалось впечатлѣніе, будто въ облачный, но недождливый день, гдѣ-то въ пустынной мѣстности, среди сѣрыхъ скалъ звенятъ голубые хрустальные колокольчики.

Она говорила о свѣтлыхъ, бурно-прожитыхъ дняхъ ея жизни, о интересныхъ людяхъ, встрѣчавшихся на ея пути, о ясномъ, лучезарномъ югѣ съ его глубокими, бархатисто-синими ночами и яркими, лучистыми звѣздами.

Она говорила и было жгуче интересно и немного завидно слушать объ этихъ яркихъ и свѣтлыхъ проявленіяхъ жизни, слушать здѣсь — въ суровой странѣ далекаго сѣвера, въ монотонно блѣдные дни мертвящей скуки и сѣрой повседневности.

Онъ слушалъ ее съ глубокимъ вниманіемъ. Такъ ясно вставали предъ нимъ описываемыя сцены, какъ живые проходили предъ нимъ изображаемые ею люди. Все это неслось яркою узорною вереницей, мѣшалось съ его думами, путалось съ возникавшими у него ассоціаціями и уносило его въ далекій невѣдомый міръ солнечнаго блеска и бурно-клокочущей жизни.

А на дворѣ поднимался вѣтеръ, голосомъ рыдающей женщины завывалъ въ трубѣ, и подъ окномъ высокая, темная ель качала своими упругими, иглистыми вѣтвями, осыпанными алмазнымъ инеемъ; качала и, какъ запоздавшій путникъ, стучалась въ разрисованныя зимними узорами стекла оконъ.

Наступало молчаніе, и текли бойкія минуты — капли времени изъ невѣдомаго океана будущаго въ безграничный океанъ прошлаго, и на рубежѣ этихъ двухъ океановъ вѣчности возникало нѣчто третье, вѣчно измѣняющееся, что зовется настоящимъ.

* * *

Затѣмъ она вставала и своей тихою, чуть-чуть покачивающейся походкой подходила къ чистой, набѣло выкрашенной печи. И тамъ, сложивъ свои руки за спину, потупивъ голову, становилась она и сосредоточенно молчала.

Онъ зналъ, что это значитъ и, затаивъ дыханіе, ждалъ. На дворѣ завывавшій вѣтеръ слегка поскрипывалъ сорвавшейся съ петли ставней.

Создавалось какое-то неопредѣленное и едва уловимое настроеніе. И въ этомъ томительно-жуткомъ ожиданіи меркла сѣрая реальная дѣйствительность и какъ будто стушовывались блѣдность и монотонность настоящаго. Внезапно вспыхивали яркіе, безумные вопросы и также внезапно гасли пораженные логикой мысли.

И гдѣ-то въ глубинѣ, почти безсознательно, по привычкѣ слагались рифмованныя строчки:

Вьюга, завывая,

Ревѣла за окномъ;

Лампа голубая

Качалась надъ столомъ.

Но онъ не останавливалъ свое вниманіе на этихъ звенящихъ созвучьяхъ. Это съ нимъ случалось не разъ и раньше. Временами, при разговорѣ, на слова собесѣдника у него загорались отвѣтныя рифмы и стоило большого труда расковывать свою рѣчь отъ этихъ невольныхъ оковъ.

* * *

Они молчали... Длилось легкое, естественное молчаніе, перерываемое лишь завываніемъ вѣтра. И никто не чувствовалъ отъ этого неловкости, никто не силился искусственно поддержать разговоръ. Они умѣли говорить, они же и умѣли молчать.

Но вотъ она подняла голову, поправила упавшую на лобъ непослушную прядь волосъ и, вздохнувъ полною грудью, начинала пѣть:

„Тянутся по небу тучи тяжелыя,

Сыро и мрачно вокругъ,

Съ стономъ деревья качаются голыя...

Не просыпайся, мой другъ"!...

Гармоническія волны звуковъ мѣрно поднимали ея грудь и лились серебристыя трели молодого голоса.

Онъ любилъ слушать ея пѣніе, ему нравился ея голосъ. Онъ хорошо помнилъ то сильное впечатлѣніе, которое онъ получалъ, когда въ первый разъ слышалъ ее поющую. Онъ тогда еще не былъ знакомъ съ нею, ни разу не встрѣчалъ ее, но съ того дня ему все казалось, что онъ слышитъ этотъ голосъ, полный нѣжной грусти и тихой тоски.

„Не просыпайся мой другъ,

Не развѣвай сновидѣнія дивныя,

Не размыкай своихъ глазъ"...

Пѣла она. Онъ молчалъ и слушалъ. И бѣжали по сердцу, какъ тучи, безотрадныя черныя думы; сгущалась черная непреодолимая тоска, тысячами крѣпкихъ нитей опутывала она душу, милліонами ядовитыхъ жалъ жалила она сердце, острыми, стальными когтями разрывала его. И сразу онъ чувствовалъ всю тяжесть, всю остроту вынесенныхъ за это время мукъ и испытанныхъ страданій. И это было кульминаціонной точкой...

Дальше наступало что-то непонятное, что-то совершенно другое — противоположное. Изъ черной грозовой тучи вспыхивала молнія и въ яркомъ блескѣ ея, тонула и таяла тяжелая мука. Казалось — онъ переходилъ ту черту, гдѣ кончались муки и страданія и они меркли и гасли. Яркій ослѣпительно-розовый свѣтъ восторга разливался у него въ душѣ. Отодвигалась далеко блѣдная, сѣрая повседневность, таяла суровая, льдистая броня, стискивавшая сердце...

Она пѣла... И возникали волшебныя грезы, мелькали чудесныя видѣнія... Гдѣ-то зеленѣлъ лѣсъ... Плескалось море... Благоухали цвѣты... Золотилась заря. И онъ уносился далеко-далеко, тонулъ въ безпредѣльности далей. Становилось легко и свѣтло, хотѣлось смѣяться, ярко, безумно смѣяться. Это былъ восторгъ страданій, это былъ экстазъ тяжелой муки... Только послѣ тяжелаго долгаго ненастья можетъ свѣтить, такъ ярко солнце.

Она чуткостью своего молодого сердца улавливала его состояніе, она видѣла то мраморную блѣдность его лица, то внезапно вспыхивающій румянецъ щекъ, восторженный блескъ его глазъ и въ нихъ безмолвную мольбу — не прекращать пѣніе.

На дворѣ рыдала полночная вьюга, ярко горѣла на столѣ свѣтлая лампа, разливая вокругъ голубыя лучи фантастическаго свѣта.

Она пѣла и онъ слушалъ, и жилъ яркою, свѣтлою жизнью въ невѣдомомъ мірѣ сверкающихъ грезъ, волшебныхъ сновидѣній и чудныхъ, серебрянныхъ звуковъ.

„Не просыпайся, мой другъ,

Не развѣвай сновидѣнія дивныя,

Не размыкай своихъ глазъ —

Сны беззаботныя,

Сны мимолетныя

Снятся лишь разъ“...

Пѣла она.